Пётр Ткаченко

На Ольгинском кордоне

Кто знает, какою силою, каким неведомым веле­нием, но бывает так, что в каком-то конкрет­ном месте сходятся со временем исторические собы­тия, происходит нечто важное, тем самым придавая ему значение символическое, делая его пристанищем памяти. Туда приходим мы с душевным трепетом и светлыми, хотя и невнятными надеждами. А, может быть, такой неизъяснимой притягательностью все­гда обладает родина, какой бы она ни была... Есть та­кое место и у меня, близ родной станицы на Кубани. Его значение как-то незаметно открылось с возрас­том. Туда теперь меня постоянно тянет. И я рад, что оно отыскалось, обрелось в душе, не затерялось в сте­пи и во времени. Здесь когда-то было казачье погра­ничное укрепление — Ольгинский кордон.
Об этой трагедии на Ольгинском кордонном ук­реплении из истории Черномории-Кубани я знал, конечно, давно. Знал из записок о войске Черноморском первого кубанского историка А. Туренко, опуб­ликованных в "Киевской старине" в 1887 году, из "Кавказской войны" В. Потто, из "Истории Кубанс­кого казачьего войска" Ф. Щербины, да из публика­ций современных историков, почему-то чрезвычайно однообразных. Но однажды эта трагедия предста­ла несколько в ином свете, так как соотнеслась с ис­торией моей родной станицы Старонижестеблиевской, с тем, что жизни ведь и моих прадедов реша­лись в ней...
Тем более что, как выяснил позже, моя родная станица, тогда еще Нижестеблиевская, первона­чально, "по жребию" была поселена под непосред­ственное прикрытие Ольгинского кордона "у Сухо­го лимана", но вскоре была переселена вглубь Черномории, на берега Ангелинского ерика. Так что судьба ее на первых порах всецело зависела от Оль­гинского кордонного укрепления.
Ольгинский кордон, находившийся у западной опушки Красного леса, был построен в июне 1794 года на месте бывшего фельдшанца Римского, осно­ванного в свою очередь в феврале 1778 года А.В. Су­воровым.* Первоначально он назывался Армейским. Но вскоре рядом поселился Ольгинский курень, на­звание которого и перешло кордонному укреплению.
Некогда это малое укрепление в силу своего вы­годного расположения имело чрезвычайно важное военно-стратегическое значение. Но известным в народе оно было по той трагедии, которая произош­ла здесь в январе 1810 года.
Не могу сказать, что только интерес историчес­кий заставил меня однажды обратиться к давнему прошлому. Там смутно угадывалось нечто более Карта Ольгинского сраженияважное и более значимое. Собственно желание распознать его и оживило однажды давно известные факты, соотнесло их с тем, что происходило позже на этой земле, с тем, что происходит на ней ныне. Так что не историческую загадку я разрешал, хотя и она была для меня важна, но больше разбирался со своей судьбой, ибо не бывает человека в отрыве от того, что происходило до него на родной земле... И моя родная станица, казавшаяся мне, каюсь, такой заштатной и ничем не примечательной, предстала совсем в ином свете. Жаль, конечно, что это открылось лишь с возрастом, так запоздало, но для этого были и есть свои причины, о которых я не могу и не имею права умолчать. За постоянной беспокойностью жизни людей, казалось, не всегда доставало той душевной сосредоточенности, основательности и образованности, какие возможны лишь в мирных условиях, не отягчённых иноверными влияниями, расчетливо и лукаво предпринимаемыми...
"Как же так. — думал я, — всего лишь в нескольких километрах от моей Стеблиевки, рядом находится столь значимое и столь памятное, вместе с тем таинственное место в истории Кубани, а я до сих пор там не побывал..." И, устыдившись своей лени и нелюбопытства, я отправился однажды на его поиски. Вехой было название хутора — Тиховский. Но ока­залось, что особых усилий для его поиска прилагать – не следовало. Люди знали это памятное место и ходили сюда постоянно задолго до меня. Сохранение памяти о нём уже имело свою непростую историю.
Там, на крохотном сельском кладбище, среди по­лей я и нашёл большой каменный крест, свидетельствовавший о славной странице кубанской истории, о трагедии, разыгравшейся на берегах Кубани 18 ян­варя 1810 года, где произошла битва казаков с закубанцами, как писал А. Туренко, — "страшное побои­ще, дотоле никогда не виданное в Черномории". Гра­вировка на медной пластине, вмонтированной в крест, говорила об участниках этой трагедии и об их печаль­ной участи: "Командиру 4-го конного Черноморского казачьего полка полковнику Льву Тиховскому, есау­лу Гаджанову, хорунжему Кривкову, зауряд-хорунжему Жировому, 4 сотенным есаулам и 140 казакам, геройски павшим на сем месте в бою с горцами в 1809 году и здесь погребенным. От черноморских казаков усердием Василия Вареника 1869 года".
Здесь находилось пограничное казачье укрепле­ние Ольгинский кордон, гарнизон которого почти полностью погиб в неравной схватке с горцами. Как же убереглась эта могила героев в нашем свирепом веке, когда принадлежность не только к казачеству, но и вообще к русскому племени на Руси почиталась крамольной? Убереглась не сама собой, а усердием многих памятливых людей, которые вопреки всему старались удержать в народе память о происшед­шей здесь трагедии. Кажется, что кубанцы всегда стремились увековечить подвиг казаков-погранич­ников... Как отмечает в своей истории Ф. Щербина, было несколько попыток воздвигнуть здесь памят­ник. В 1848 году такое ходатайство возбудил полков­ник Бантыш-Тыщенко, но высшая военная администрация не разрешила открывать подписку на па­мятник. Несколько лет спустя наказной атаман ге­нерал Филипсон разрешил подписку, но главноко­мандующий войсками не признал возможности че­ствования казачьих героев памятником на том ос­новании, что "все они были или убиты, или изране­ны". Странная, конечно, причина... Было разрешено поставить на месте битвы лишь каменный столб с надписью. И только в 1869 году благодаря хлопотам войскового старшины В. Вареника был поставлен скромный памятник на могиле героев.
До 1914 года здесь проводились ежегодно поми­нальные панихиды. В 30-е смутные годы могила ока­залась утерянной. И только в 1973 году стараниями историка Виктора Соловьева она была отыскана и вновь отмечена. Сюда снова стали приходить люди. Ухоженность могилы, сухой серый пучок полевых цветов, увиденный мной у подножия креста, свиде­тельствовали о том, что здесь не так давно кто-то был.
Это давнее событие оказалось в народной памя­ти столь стойким, видимо, не только из-за своей тра­гичности. Вся история наша трагична, а в двадца­том железном веке немыслимо трагична, но не вся­кая ее страница так западала в народную память, оставаясь не тускнеющей, несмотря на то, что дела­лось, казалось, все возможное для того, чтобы ниче­го из прошлого и славного в сознании и душах лю­дей не удержалось. Здесь было нечто иное. Как ви­дится теперь из нашего нынешнего далека, эта не­равная битва кубанцев с горцами оказалась столь памятной потому, что казаки не просто защищалиПамятный крест свое укрепление, свой Ольгинский кордон, но выб­рали такую тактику, чтобы обезопасить, спасти от набега соседние укрепления — Ивановское, Полтав­ское, Стеблиевское, но при этом почти все погибли. То есть пошли на верную гибель вполне сознатель­но. А такие порывы души, такие высокие помыслы не могут затеряться во времени, оставаясь не туск­неющими во всю историю народа. Это был уже не только собственно воинский подвиг, но подвижни­чество, отмеченное бодрствованием духа.
1810 год выдался для кубанцев-пограничников особенно беспокойным. Уже начало года было от­мечено свирепыми набегами закубанцев. Но такого массового нашествия, какое произошло 18 января на Ольгинское укрепление, ранее не было. Историк А. Туренко писал о восьми тысячах горцев, перешед­ших по льду Кубань и напавших на Ольгинский кор­дон, а так же на Ивановское, Полтавское и Стебли­евское укрепления. По другим сведениям нападаю­щих было около пяти тысяч. Но в любом случае на Ольгинском кордоне им противостояло всего двести шесть казаков с одной пушкой во главе с полковни­ком Львом Лукичом Тиховским. Но даже если бы вся эта масса нападающих обрушилась на Ольгинское укрепление, обнесенное рвом и забором, то и тогда казаки устояли бы. Но события развивались непред­сказуемо. Горцы, разделившись на четыре партии, отрезали все пути сообщения кордона, а конные — устремились на соседние станицы. Можно было бы отсидеться в укреплении, но в таком случае оказа­лись бы разграбленными станицы, не предупреждённые о грозящей им опасности. И тогда Тиховской принимает отчаянное и рискованное решение. Он вывел казаков из крепости, спешил их, коней отослал в крепость и принял бой в пешем порядке. Этим сама мысль об отступлении была отринута. Так, кстати, русские воины поступали издавна, ког­да, переправившись на вражеский берег, отталки­вали от него ладьи... Именно это высокое значение поступка Тиховского отмечал в своих исторических записках А. Туренко. Такое решение Тиховского было вовсе не просчетом, как показалось последую­щим исследователям, подмороженным гордыней, но жертвенным поступком: "Войсковой полковник Тиховский, собравший с подоспевшим на подкрепле­ние его есаулом Гаджановым всего 206 казаков с одним орудием, решился неустрашимо сразиться противу толпы пеших неприятелей и подать помощь несчастным селениям. Он вышел из Ольгинского поста и стремительно атаковал черкесскую пехоту, свёрнутую в густую колонну и занявшую дорогу к Славянскому посту".
Эта же самоотверженность Ольгинского укрепления поражала и В. Потто: "Тиховский не хотел быть безучастным зрителем кровавой расправы с казацкими женами и детьми, и двести казаков с одной трёхфунтовой пушкой вышли из Ольгинского поста". Позже, обобщая все известные сведе­ния об этом бое, Ф. Щербина писал, что неравенство сил ясно сознавали казаки. Но еще яснее сознавали казаки и Тиховский необходимость этой неравной борьбы. Только этот неравный бой мог отвлечь от нападения на край, если не все силы неприятеля, то значительную их часть... "Это был выдающийся при­мер борьбы немногих самоотверженных храбрецов с огромной толпой отчаянных горцев".
Но и при такой отчаянной тактике казаки могли устоять, если бы у них не закончились орудийные и ружейные заряды. И тогда пришлось принять ру­копашный бой, силы для которого были слишком уж неравными. "Тиховский, уже израненный, потеряв­ший половину людей, еще надеялся удержать зло­деев до прибытия к нему на помощь других команд наших; собрав последние свои силы, он с остальны­ми казаками бросился в середину врагов и, стеснен­ный со всех сторон, еще долго бился против них с отчаянием и неимоверным мужеством. Наконец, разрубленный на части, пал, и — с его смертью пре­кратилось страшное побоище, дотоле никогда не виданное в Черномории", — писал А. Туренко. "Ти­ховский был изрублен на куски, — также отмечал В. Потто, — но он пал на поле чести со славой, оста­вив по себе в преданиях черкесов грозную память. С ним вместе погибли и остатки его храброй дружи­ны". После четырехчасовой отчаянной сечи смяты были казаки, растратив заряды, но не растратив сво­его мужества. Только израненному есаулу Гаджанову с семнадцатью казаками удалось скрыться в зарослях Красного леса. На другой день пятьсот не­приятельских тел были найдены и зарыты на месте битвы есаулом Голубом.
Следует сказать, что полковник Лев Тиховский происходил из известного на Кубани рода. Его отец П.А.Катенинбыл войсковым или, как его еще называли, старшим есаулом, то есть отвечающим за соблюдение зако­нов в крае: "Разселяя таким образом жителей и обезопася границу кордонною линиею, войсковое правительство определило старшего есаула для наблюдения за порядком армии секунд-майора Лукьяна Тиховского, снабдив его инструкцией." (А. Туренко). Обязанности же его определялись "Порядком общей пользы", этой своеобразной кубанской конституцией: «Войсковой есаул долг имеет по границе и внутри войсковой земли разъезжая, смотреть за определёнными в окружные правления чинами и кордонными старшинами, дабы все повеления атамана ко­шевого и войскового правительства были выполне­ны в самой точности без и малейшей отмены..."
Это странное по своей жестокости и редкое на Черноморской линии побоище не просто взволнова­ло кубанцев своим трагизмом, но запало в их души самоотверженностью и жертвенностью павших. Такая неожиданная жестокость нападавших была труднообъяснимой, ведь простым защитникам границы было неведомо о том, что простодушные гор­цы науськивались зарубежными доброхотами. Ведь во всех войнах и смутах Северному Кавказу в силу его геополитического и стратегического положения придавалось противниками нашими, как, впрочем, придаётся и сейчас, значение особое. Пройдёт всего два года и просвещённая Европа объявит свой по­ход против России, попытается "просветить" её "от­сталую" силой оружия... Можно сказать, что эти без­вестные казаки на малом Ольгинском кордоне пали первыми, как и должно пограничникам, накануне Отечественной войны 1812 года...
Потому и помнится до сего дня подвиг Тиховского и его сподвижников, что здесь было проявлено человеческое качество самой высокой пробы, какое только может быть меж людьми в их земной жизни — постоять за други своя, не жалея живота.
А Ольгинский кордон, даже уже не существующий на земле, стал незримой твердыней нетленного духа. Давно уже место это перестало быть порубежным, давно уже здесь не проходит граница, давно уже нет и самого укрепления, и все же оно осталось таковым и по сей день. Но уже не на земной границе, но на границе духа, на той незримой границе, которую следует оберегать ещё с большей зоркостью, чем границу обычную.
В таком высоком смысле мне представляется теперь этот малый Ольгинский кордон и могила героев, здесь павших. Подтверждается это и тем неусыпным вниманием, какое проявляли к нему кубанцы во все времена, несмотря на их жестокость. Это место как бы притягивало к себе, и как теперь обнаруживается не только потому, что смиряло их сердца, затем, чтобы пред таким проявлением духа
удостовериться в том, насколько мы уклонились от правды, насколько быстротечная и суетная повседневность сбила нас с истинного пути. Здесь поверяли свою судьбу...
В самом деле, эта неявная закономерность угадывается в последующих фактах по сохранению памяти о подвижниках. Столь долго чаемый памятник на могиле героев наконец-то был установлен старания­ми и усердием войскового старшины, позже генера­ла Василия Вареника в 1869 году. Памятник этот те­рялся, но не затерялся, и хлопотами других людей был восстановлен. И как бы мы ни были теперь бла­годарны кубанскому Цицерону за его усердие, чув­ство благодарности ему не может заслонить некото­рого недоумения, которое мы испытывали у этого памятника. Надпись на кресте была небрежной и не­простительно неточной. Вместо 1810 года почему-то значился 1809... Из трех имен героев, упомянутых в ней, два оказались перепутанными. Все историки упоминали о гибели хорунжего Кривошея, имени ко­торого в надписи не оказалось, но зато вписано имя хорунжего Кривкова, о гибели которого они умалчи­вают. Кроме того, все историки писали о том, что еса­ул Гаджанов остался жив, в то время как на памят­нике он указан погибшим... Более того, А. Туренко описывал даже подробности его спасения: "Двадцать казаков, оставшихся в живых, подняв раненого еса­ула Гаджанова, пробившись сквозь толпу врагов, и подкрепляемые подоспевшим к ним с 60-ю казаками есаулом Голубом, успели спасти его... Есаул Голуб, отправя раненого Гаджанова в Ольгинский пост, воз­вратился на поле битвы".
В надписи же на кресте была не просто допуще­на досадная неточность, но вся она была сделана дей­ствительно с какой-то непростительной небрежно­стью... И когда уже в наши невнятные дни эту медную пластину, ставшую реликвией, сняли с креста современные варвары, мне этот факт вандализма А.А.Бестужев-Марлинскийпредставился прямо-таки символическим и даже неизбежным. Не об оправдании вандалов говорю, а о том законе бытия, по непреложному требованию которого в человеческом обществе всегда должна соблюдаться мера справедливости и правды, не из­виняемая добрыми намерениями, какие бы вселен­ские ветра не бушевали над родной землей. Может быть, потому пластину с надписью и украли совре­менные вандалы, что в ней была заложена эта не­точность, ошибка, неправда... Ведь когда-то, рано или поздно, ошибку пришлось бы все же исправлять. А вдруг, будь эта надпись точна и абсолютно справед­лива, у вандалов не поднялась бы на нее рука... Как знать. Но в том-то и дело, что поверить это невоз­можно, как невозможно вернуться в прошлое и за­ново его прожить с учетом уже позднего опыта...

Точное место Ольгинского кордона теперь уже трудноопределимо. Остатки крепостных валов, говорят, смыло наводнением 1929 года. Укрепление на­ходилось в излучине Кубани, в трёхстах метрах от берега. Но по мере того, как терялась во времени эта крепость, как свидетельство бранного житья, вырастало со временем её иное значение — незримое, символическое, духовное, легендарное. Можно даже сказать, что кордон этот не только не исчез, но ещё более укрепился на зыбких берегах Кубани, преобразившись из укрепления военного в тверды­ню духовную. Иначе, почему с такой настойчивостью помнили о нём в поколениях, несмотря на всю немилосердность времени...
Ольгинский кордон — одно из немногих мест на Кубани, где так счастливо пересеклись судьбы выдающихся людей России, где слава воинская так естественно соединилась с историей культуры. Просто удивительно, что это малое укрепление, находившееся на стратегически важном пути в Закубанье стало не только местом беспримерного воинского подвига, но и пристанищем литературных та­лантов. Отсюда начиналась предполагавшаяся Геленджикская линия, конечным пунктом которой стала Геленджикская крепость на берегу Чёрного моря. Отсюда генерал А.А.Вельяминов с 1834 года предпринимал экспедиции на Геленджик для того, чтобы построить на реке Абин первое на левобережной Кубани крепостное сооружение.
Но мне как-то не хотелось верить в то, что Ольгинский кордон стал столь значимым лишь в силу своего географического и военно-стратегического положения. Хотелось верить в то, что все сошлось на этом малом месте не произвольно и не случайно, но лишь для того, чтобы здесь со временем выпестовалась эта величина, эта ценность, по которой можно сверять и времена последующие.
Опальные офицеры, ссылаемые на Кавказ и оказывающиеся в Черномории, стремились попасть в действующие части, дабы участием в боевых действиях заслужить высочайшее прощение. Ясно, что они стремились попасть к командующему войсками Кавказской линии и Черномории генерал-лейтенанту Алексею Александровичу Вельяминову, предпринимавшему походы за Кубань и походный штаб которого находился в Ольгинском укреплении.
Осенью 1835 года здесь оказался один из самых известных и интересных литераторов своего време­ни Павел Катенин. Его, как известно, высоко ценил А.С. Пушкин, ставя в заслугу ему то, что он впервые ввел "в круг возвышенной поэзии язык и предметы простонародные". Даже признавал влияние П. Ка­тенина на себя: "Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в ли­тературных мнениях, а односторонность есть пагу­ба мысли".
В том году отряд Вельяминова выступил в по­ход в конце августа. В начале сентября он был уже на Ольгинском кордоне, откуда направился к Абинскому укреплению. Павел Катенин не успел в экспе­дицию, выехав из Ставрополя 30 августа, и в тече­ние почти месяца ожидал возвращения отряда Ве­льяминова на Ольгинском кордоне.
Через Кубань в то время уже была паромная пере­права, соединяющая укрепление с тет-де-понтом — легким инженерным укреплением — на противопо­ложном берегу, где находился комендант Ольгинской крепости — мирный черкес, дослужившийся до майора.
До 14 октября Павел Катенин ожидал возвраще­ния отряда из Закубанья. Это время оказалось для него творчески плодотворным. Здесь им написана поэма, баллада из народной жизни "Инвалид Горев", о несчастном отставном солдате. Сам поэт называл ее былью, вполне возможно, услышанной на Ольгинском кордоне.М.Ю.Лермонтов Своему постоянному корреспонденту Н.И. Бахтину** он сообщал, что "все стихи до одного написаны в Ольгинской". Отсюда он посылает мно­гие письма, в том числе Н.И. Бахтину, в которых есть описание Ольгинского укрепления («Письма П.А. Ка­тенина к Н.И. Бахтину», СПб, 1911 г.).
В это же время в Ольгинском укреплении были и участвовали в походе Александр Бестужев-Марлинский и Сергей Кривцов. 15 октября 1835 года П. Кате­нин участвует в экспедиции на Абин, а 6 января сле­дующего года он уезжает в Ставрополь и назначает­ся комендантом крепости Кизляр. Там он и встретит­ся позже с М.Ю. Лермонтовым.
Бестужев-Марлинский участвовал уже в первом и последующих походах отряда Вельяминова. Здесь, на кордоне, а также в станице Ивановской, настой­чиво называемой им деревней, он жил подолгу. От­сюда он посылает К. Полевому повесть "Отрывки из журнала убитого" (повесть "Он был убит").
Многое здесь было им пережито. Это видно хотя бы из его письма брату Павлу, написанного 15 ноября 1836 года на Ольгинском тет-де-понте: "Мы кон­чили экспедицию, любезный Поль, и, заслышав чуму, держим двухнедельный карантин на Кубани. Скучна была война, но это испытание ещё неснос­нее... Мне пишут, будто я переведен по инвалидам в 10-й Черноморский батальон, в Кутаис. Это мало отрады. Мингрельские лихорадки свирепствуют там, а жаркий климат вообще для меня гибелен. Если это сделано, снисходя на письмо мое, писанное к графу Бенкендорфу, милость для меня важна, как знак благоволения, но в сущности нисколько не улучшает моей судьбы. Боже мой, боже мой! Когда я кончу это нищенское кочевание по чужбине, вдали от всех средств к занятиям?! Об одном молю я, чтоб мне дали уголок, где бы я мог поставить свой посох и... служил бы русской словесности пером. Видно, не хотят этого. Да будет! Но могу ли, гоняемый из конца в конец, не проводя двух месяцев на одном месте, без квартиры, без писем, без книг, без газет, то изнуряясь военными трудами, то полумертвый от болезней, не вздохнуть тяжело и не позавидовать тем, которые кончили земное скитальничество? И кому бы было хуже, если б мне было немного лучше? Неуже­ли тяжело бросить человеку крупицу счастья? Лета уходят, через два года мне сорок, а где за Кавказом могy я жениться, чтоб кончить дни в семействе, чтоб хоть ненадолго насладиться жизнью! Дорого яичко в Христов день, говорит пословица, а моя Пасха проходит без разговенья..."
Отсюда А. Бестужев-Марлинский отправился на свою верную смерть...
Не мог миновать Ольгинского кордона в свою первую кавказскую ссылку и Михаил Лермонтов. За сочинительство "возмутительных" стихов на смерть Пушкина корнет Лермонтов был арестован и после следствия переведен тем же чином на Кавказ в Нижегородский драгунский полк, находившийся в Тифлисе.
В конце апреля поэт уже был в административ­ном центре Кавказской линии и Черномории — Ставрополе. Но в Тифлис он так и не попадает. За­болев в дороге, Лермонтов оказывается в военном госпитале в Пятигорске.
В это время готовилась экспедиция за Кубань А.А.Вельяминова, начальником штаба у которого был генерал П.И.Петров — дядя Лермонтова. По его желанию поэт и был прикомандирован к отря­ду, дабы заслужить скорое помилование (В. Заха­ров, Б. Малахова. Сборник "20 лет музею М.Ю. Лер­монтова в Тамани". Ст. Тамань, 1996).
Из-за болезни М. Лермонтов выехал в отряд лишь в сентябре. Из Екатеринодара, переночевав в станице Ивановской, он прибыл в Тамань. Николай I, находив­шийся в это время на Кавказе, отменил экспедицию и 25 сентября комендант Фанагорийской крепости направил прапорщика Лермонтова в Ольгинское укреп­ление, в штаб генерала А.А. Вельяминова для получе­ния дальнейших распоряжений. 29 сентября Лермон­тов прибыл на Ольгинский кордон. Здесь он получил предписание отправиться в свой полк, и в первых числах октября отправился в Тифлис. Следовательно, на Ольгинском кордоне он был несколько дней.
Здесь он встретился с Н. Мартыновым, своим бу­дущим убийцей, который сообщал отцу из Екатери­нодара 5 октября: "Триста рублей, которые вы мне послали через Лермонтова, получил, но писем ника­ких, потому что его обокрали в дороге, и деньги эти, вложенные в письме, также пропали, но он, само собой разумеется, отдал мне свои".П.И.Петров
Н. Мартынов, прикомандированный к Гребенскому казачьему полку, участвует летом 1837 года в экспедиции А.А. Вельяминова в Геленджик. В Пяти­горске на лечении в это время был его отец, сестры Наталья и Юлия. Ехавшим в экспедицию значитель­но позже М. Лермонтовым Мартыновы и передали письма и деньги. Но в Тамани Лермонтова обворо­вали, и он, естественно, отдаёт Мартынову свои деньги. Эта встреча очень важна, так как позже, уже после смерти поэта, породила домыслы со стороны Мартыновых в свое оправдание. Но она к предстоя­щей роковой дуэли отношения не имела. И вообще странность трагедии, происшедшей позже, состоя­ла в том, что у Лермонтова с Мартыновым были дру­жеские отношения даже накануне дуэли...
В этот год Лермонтов написал не так уж много сти­хотворений. Но какой пронзительностью, какой откро­венностью и пророчеством отличаются эти стихи. Это стихи, так или иначе возникшие под впечатлением его кавказских странствий: "Когда волнуется желтеющая нива...", "Молитва" ("Я, матерь божия, ныне с молит­вою..."), "Я не хочу, чтоб свет узнал...", а также неверо­ятное в своем пророчестве стихотворение, в котором он предсказал свою собственную судьбу:
Не смейся над моей пророческой тоскою;
Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти, настанет час кровавый,
И я паду, и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений...

И только знаменитое "Бородино" выбивается как по теме, так и по состоянию души из всех стихотворений, написанных в этот год. И хотя стихи непредсказуемы и непереложены на язык обыденной логики, как правило их появление имеет и какие-то конкретные житейские обстоятельства.
Как известно, в этот год М. Лермонтов поддерживал самые тесные отношения со своим дядей, генералом, начальником штаба в отряде А.А.Вельяминова Павлом Ивановичем Петровым. Находясь в Ставрополе, жил в его семье. Именно дядя хлопотал о прикомандировании его в экспедиционный отряд А.А.Вельяминова. Но обращение в стихотворении к дяде — "Скажи-ка, дядя" — вовсе не указывает на конкретного дядю. Здесь скорее предположить вли­яние А.А. Вельяминова — видного военачальника, участника всех заграничных походов, проявившего отчаянную храбрость в Бородинском сражении. Литературовед А.В.Попов высказывал предположение, что общение поэта с ним послужило основой и поводом для создания «Бородина». Но все дело в том, что 'Бородино" было написано и опубликовано до первой кавказской эпопеи поэта и до того, как он оказался на Ольгинском кордоне... Для нас важно и то, что автор "Бородина", хотя и был на Ольгинском кордоне двадцать пять лет спустя после трагедии, здесь происшедшей, безусловно, знал о подвиге пол­ковника Тиховского и его сподвижников .
Знать бы мне тогда в станице, школьником, твер­дившим "Бородино", что совсем рядом, за станич­ной околицей, через рисовые чеки, где синеет вдали кромка Красного леса, находился Ольгинский кор­дон, так вот опосредовано оказавшийся связанным с поэмой "Бородино" и её автором...

Кубанцы во все последующие времена не забы­вали о подвиге героев Ольгинского кордона. Но в на­чале двадцатого века в России произошла невнят­ная революционная трагедия, после которой вся богатейшая история страны, исконная вера народа, всякое проявление человеческого духа стали почитаться крамольными... С немыслимой свирепостью они выкорчевывались из растерянных душ. Конеч­но, иначе, кроме как иноверным завоеванием стра­ны это бедствие нельзя назвать... Смысл этой траге­дии и до сих пор остается невнятным, тем самым ос­тавляя опасную возможность ее постоянного воспро­изводства. Но пребывать в такой духовной неволе бесконечно долго люди не могли. Понятно, что в со­ветские времена, исподволь, тайно, вопреки проти­воположным декларациям о верности "революцион­ным ценностям", они начали возвращаться к своей духовной природе, к своей родной истории, к самим себе... Это было трудное возвращение сквозь извра­щенность человеческих понятий, корявость душ. переживших неслыханное насилие. Здесь было много наивности и даже примитивизма. И только циник может теперь высокомерно и пренебрежительно относиться к этому трудному, но благотворному И.А.Шереметьевоживанию народа. И только, кстати, недалекие люди да лукавцы в наши дни подымали сограждан на борь­бу с тем, что уже давно преодолено. На самом же деле получилось — на борьбу с самими собой... Да, всё ещё было стреножено чуждой народу идеологией, наси­ловавшей его природу, но возвращение людей к сво­ему человеческому облику происходило.
Вновь обретали свои святыни и кубанцы. То, как они возвращались на Ольгинский кордон, убедительно свидетельствует об общей реанимации на­рода.
Об одном таком поклонении героям Ольгинского кордона мне хотелось рассказать особо. О человеке, обратившемся к этой трагедии и к кубанской исто­рии ещё в довоенные годы, когда обращение к родной истории далеко не всегда поощрялось — Иване Агапьевиче Шереметьеве, авторе исторического повествования "Ольгинский кордон". Имя этого че­ловека необходимо помянуть тем более, что 27 сен­тября 1999 года исполнилось сто лет со дня его рож­дения.
Он был советским работником, учителем, исто­риком, краеведом. Историей Ольгинского кордона, по всей вероятности, увлекся в 1930—1931 годы, ког­да работал председателем сельского совета на хуторе Тиховском. Примечательно, что Иван Агапьевич не был коренным кубанцем. Он родился в 1899 году в Луганске, в рабочей многодетной семье, где кроме него было еще двенадцать детей. В 1911 году закончил с отличием церковно-приходскую школу, но больше учиться не пришлось. С двенадцати лет работал по найму, батрачил. Потом воевал на южном фронте, участвовал в штурме Перекопа. В 1928 году вступил в ВКП (б), после окончания кубанской совпартшколы — на советской работе. С 1935 года жил в станице Васюринской, работал учителем истории и географии, директором школы. В годы войны — на фронте, пять раз ранен. После войны заочно окончил исторический факультет пединститута. В послевоенные годы он, по всей вероятности, и увлёкся писательством, хотя историей он занимался и ранее. Ещё в 1940 году в Краснодаре отдельной книжкой вышел его исторический очерк "Набег". А в 1956 году выходит его историческое повествование с претензией на художественность — "Ольгинский кордон".
Иван Агапьевич не был, конечно, писателем в полном смысле этого слова, хотя, возможно, втайне считал себя таковым, стремился к этому, в те времена довольно престижному в обществе званию. Для меня он интересен в большей мере как человек своего жестокого и страшного времени, всей своей судьбой явивший то, как пробивался здравый разум и живой человеческий дух из-под тех иноверных идеологических и политических глыб и завалов, которые были нагромождены в России, убивая все жи­вее, дорогое и родное...
Теперь, задним числом, его, конечно, можно уп­рекнуть во многом — в узости взгляда, приверженности классовому подходу там, где он нисколько не обязателен и только искажал смысл происходившего. Но нельзя не подивиться его настойчивости, неутомимости и какой-то даже наивности, той доброй наивности, какая всё же сохранилась в на­роде после таких вселенских катастроф, в которые была ввергнута Россия, её народы, каждая челове­ческая душа. Ведь столько переживший, поварив­шийся в рассоле классовой борьбы, прошедший две войны, он не стал, как это нередко бывало с ветера­нами, не одарёнными словом, излагать в воспоминаниях обыкновенные банальности, которые для последующих поколений только заслоняли весь тра­гизм да и смысл пережитого народом. Он обратился к давней истории, как бы пытаясь проследить то, откуда мы ниспали... Он обратился к той давней рус­ской жизни, сохранившей иерархию ценностей, ус­троенной по нормальным человеческим законам; и по написанному им было заметно, как отходила его душа, подмороженная идеологической и атеисти­ческой чертовщиной, навязанной народу и перевер­нувшей всю его жизнь...
И.Шереметьев придумал довольно заниматель­ный и теперь воспринимаемый с интересом сюжет своей повести "Ольгинский кордон". Молодой офи­цер Павел Кривошеев сошёлся в Петербурге с обще­ством вольнодумных молодых людей. Там он впер­вые услышал имя Радищева, который рисовался ему "каким-то сказочным богатырем, смело, в одиночку выступившим на бой с неправой силой, угнетающей русский народ". Как крамольника Кривошеева посы­лают на юг для исправления, и он попадает на Оль­гинский кордон. Опального офицера разлучают с его любимой Лизанькой, которую выдают замуж за старого"Казачий пикет" Грузинского и Флюгеля полковника Тиховского, и она тоже оказывается на Ольгинском кордоне. Так они становятся участниками разыгравшейся здесь трагедии.
Но, несмотря на занимательность повести, в ней всё-таки сказывается идеологическая, классовая ангажированность, в плену которой находился автор. Так, он признает за Тиховским искусность и умение командовать полком, даже пишет о том, что это был один из лучших командиров на всей Черноморской линии. Но классовые воззрения ему диктуют иное: коль полковник, значит — пан, стало быть, эксплуататор. А потому выводит гарнизон из крепости в кри­тический момент боя руководствуясь не благом за­щиты родного края, а с довольно подленькой в бое­вой ситуации мыслью лишь защиты своих хуторов...
На такое решение полковника и возражает "про­грессивно" мыслящий молодой офицер, хорунжий Павел Кривошеев. А передовым да прогрессивным он, надо понимать, считается всего лишь потому, что начитался тщедушного Радищева и прочих "воль­нодумцев", а не вопреки их довольно убогому "учению". Пишу об этих наивностях потому, что довольно многие в обществе нашем и до сих пор всякую революционность, всякое нарушение иерархии цен­ностей все ещё почитают спасительной прогрессив­ностью, а не варварством, лукаво прикрытым красивыми, но ложными разрушительными лозунгами о свободе... В то время как давно уже пора перестать столь настойчиво насиловать школьников беспо­мощным и тенденциозным писанием "Путешествие из Петербурга в Москву", "этим сатирическим воззванием возмущению" (А.Пушкин), а вовремя давать читать статью "Александр Радищев" А.Пушкина, который никогда не почитал Радищева великим человеком, — "поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извинительным, а «Путешествие в Москву" весьма посредственною книгою... Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы". Там нет "и тени народности, необходимой в творениях такого рода", в нём "отразилась вся французская философия его века". Словом, "нет истины, где нет любви"...
Отдал определенную дань этим наивностям, от них совсем так и не избавившись, и автор "Ольгинского кордона". Да и как его теперь винить за это, если он прошёл весь кровавый ужас своего века и более-менее стройное образование получил уже в зрелом возрасте, довольно запоздало. Как теперь упрекать его в отсутствии правосознания и верного взгляда на литературу, если у нас издавна, ещё со времен Белинского, о чём писал В. Розанов, пошла целая группа писателей, надолго получившая преобладание над всеми остальными течениями нашей литературы: "Это всё один и тот же порыв отвергнуть, растоптать, унизить чужую любовь, чужое уважение и, наконец, самую действительность — не на основании каких-нибудь и даже вообще не после какой-нибудь поверки, но потому только, что всё это растет не из тех "французских повестей", которые им были и остаются дороги более, нежели людские поколения, их живая кровь, всякая реальная действительность".
Да что упрекать его, всё-таки пытавшегося выб­раться из-под глыб в те годы, когда у нас до сих пор, несмотря на вновь совершенные разрушения в стра­не и обществе, значительная часть людей, считаю­щая себя просвещёнными, всякое варварство рево­люционности всё ещё вполне серьёзно принимают за последнее слово прогресса и образованности...
Иван Агапьевич Шереметьев после революцион­ной катастрофы пришел на Ольгинский кордон первым, когда тропа сюда заросла бурьяном невежества и варварства, когда затерялась даже сама могила ге­роев. Пришёл еле угадывая эту тропу... И уже по­этому мы должны быть благодарны ему за его тру­ды, за ту внутреннюю работу души, которую он, не без труда, пытался в себе возжечь. Он совершал свой труд не без сопротивления той среды, в которой жил. Критика его не только не баловала, но, что называется, разносила каждую его книгу. И причина этого была не столько в уровне исторической под­готовленности автора, сколько в том, что он посмел обратиться к давней российской истории в те годы, когда это считалось крамольным... Газета "Больше­вик" в номере от 17 декабря 1940 года писала о его очерке "Набег": "Автор не сумел разрешить постав­ленную перед ним задачу, т.е. в результате его работы получилось не литературно-художественное произведение, а скорее вольная хроникальная запись". Но автор и не называл это свое произведение художественным, но очерком... Повесть "Ольгинский кордон", несмотря на то, что в стилевом отношении она довольно совершенна, была встречена еще более Обложки рукописей И.Шереметьеварезко. Газета "Советская Кубань" в номере от 5 марта 1957 года, упрекая автора в том, что он слишком уж смягчил завоевательскую политику самодержавия на Кавказе, поставила издательству в вину вообще издание этой книги. В общем, критика прямо-таки с оргвыводами...
Конечно, миропонимание И. Шереметьева стра­дало классовой фетишизацией, с помощью которой он, как универсальной отмычкой, "разрешал" все проблемы, в том числе и межнациональных отношений на Северном Кавказе. В то время как тот же "пролетарский интернационализм", выдвигаемый в качестве основной закономерности международной жизни — есть неслыханный, ловко сокрытый обман, ни к чему кроме хаоса в обществе и неисчислимым жертвам не приводящий. Сводится он и в повести нашего автора к тому, что народы, мол, сами могут договориться обо всем без участия "начальства" с той и другой стороны. Но ведь каждый народ и каж­дая страна не могут существовать без своей внут­ренней государственной национальной иерархии, нарушение которой, под каким бы то ни было пред­логом, даже вроде бы самым "гуманистическим", приводит к большим бедам. Прогресс народный и со­циальный этого не требует, ибо всякий радикализм оборачивается варварством и человеческим падени­ем. Наш железный век, казалось, уже должен был убедить нас в этом.
Правда, И. Шереметьев почти избежал "тради­ционного", до предела упрощенного и по сути неверного осуждения "царизма" в его политике на Кавказе, хотя именно этого требовали от него критики от идеологии. Требовали следовать такой "национальной" политике, основным постулатом которой является "самоопределение наций вплоть до отделения" (и это - наряду с тотальным «интернационализмом!) То есть, требовали оправдания узаконенного сепаратизма, постоянно воспроизводящего конфликты. Странная это "национальная" политика: для русского народа — интернационализм, то есть вытравливание всякой особенности, а для всех остальных народов — "вплоть до отделения", то есть национализм...
Попутно скажу, что представление о Кавказской войне, бытующее, к сожалению, и до сих пор, лишь как об освободительной национальной борьбе горских народов является, конечно же, упрощённым, ибо игнорирует социальную природу этой войны, ограничиваясь лишь стороной идеологической. Всё было гораздо сложнее. В силу определенных географических, этносоциальных и политических условий на Северном Кавказе сложилась система экспансии, создававшая постоянную военную напряжённость. Это было в большей мере явление внутренней жизни самих горских народов (см., к примеру, М.М. Блиев, Кавказская война: социальные истоки, сущность",  "История СССР", №2, 1983 г.)
Если в основу отношений республик Северного Кавказа будет снова закладываться такая упрощённая, несправедливая и опасная "философия", обосно­вывающая и оправдывающая конфликты, они в этом регионе грозят быть вечными на беду всем народам...
И. Шереметьеву в культуре Кубани принадлежит место особенное. Но, к сожалению, его роль в культуре и общественной мысли края осталась незаме­ченной. Он первым на Кубани после иноверного за­воевания, интернациональной идеологической экс­пансии обратился к родной истории России, ее духу, её природе. Он и сам нес в себе эту идеологическую подмороженность, но пытался освободиться от неё. На его судьбе и можно проследить то, как трудно это освобождение проходило.
Журналисты настойчиво склоняли его писать о "современности", писатели наставляли быть верным марксизму-ленинизму, выискивая в его писаниях идеологические изъяны. Именно идеологические изъяны, а не художественное несовершенство. И в этом упрекали участника штурма Перекопа...
Примечательно, что не все писатели находили в его произведениях эти самые идеологические изъяны. Скажем, В. Монастырёв и Г. Степанов вполне доб­рожелательно отзывались о его "Ольгинском кордо­не". Но, скажем, Б. Бакалдин, Г. Соколов и Б. Тумасов не могли простить ему идеологических "просчётов".
Приведу образчики такого странного "литератур­ного" анализа произведений И. Шереметьева писа­телями, излагавшиеся в рецензиях на его рукописи. Тем более, что это внутренние рецензии, решавшие судьбу рукописей, но городу и миру остававшиеся до сих пор неведомыми. Б. Тумасов, доцент, кандидат исторических наук: "Он находится под глубоким вли­янием дореволюционных буржуазных историков — Фелицына, Щербины, Короленко и др. Задача жеН.И.Бахтин писателя-историка рассматривать прошлое с мар­ксистско-ленинских позиций, с точки зрения сегод­няшнего дня... Он не освободился из плена буржуаз­ных историков и поэтому в романе его на стороне ко­лонизаторов... 28 февраля 1966 г." То есть автор уп­рекается в том, что отходит от той идеологии, соглас­но которой он должен был поддержать кого угодно, но только не свое правительство, свою армию, свой народ. Б.Бакалдин: "Он не рассчитал своих сил и не смог исторически объективно, с марксистско-ленин­ских позиций дать оценку событиям того времени И.Шереметьев как бы начисто забывает о том, что война-то всё-таки со стороны царизма была захват­нической, что Российская империя, по известному определению В.И.Ленина, тюрьма народов". То есть, самодеятельный автор упрекается в том, что не сле­дует той идеологии, согласно которой у человека нет родины, а есть только "империя" и "тюрьма наро­дов". Печальнее всего то, что так поучал людей писатель,во всяком случае человек, считавший себя таковым...
Странная, конечно, аргументация. Когда-то назва­ли страну "тюрьмой народов" и разрушили её ценой миллионов жизней своих сограждан. Теперь, по лука­вой подсказке "прогрессивных" американцев назва­ли свою Родину "империей зла" и опять разрушили ее ценой уже сотен тысяч сограждан. А всякое прояв­ление любви к родине подавлялось как опасная кра­мола с помощью таких вот писателей от идеологии...
Ещё раз подчеркну, что рукописи И.Шереметьева были, конечно же, несовершенны в художественном отношении. Но отвергались-то они в основном не из-за этого, а по причине идеологическихизъянов...
Мне хочется понять логику этих "бойцов идеологическго фронта" от литературы. Не унизить кого-то или выставить в невыгодном свете я намерен. Об этом ли речь теперь может идти, когда жизнь прошла в этой идеологической борьбе на поприще литературном. Если они принадлежат к другим народам - это хоть понятно, но если они русские, россияне и всю жизнь помогали интернациональной власти смирять собственный народ... Это, конечно, феномен, который тоже можно понять, он не столь сложен. Но тогда его следует называть своим собственным именем. И уж писателем такой социальный феномен никак не может называться...
Тут можно сослаться на то, что, мол, таков был этикет времени. Но ведь далеко не все писатели апеллировали к идеям, как к первому и последнему убийственному аргументу, не предполагающему возражений, ибо всякий возражающий — уже враг по определению. Осознавали ли они, в какую непоправимую идеологическую историю попали, которая сожгла и их природное дарование и ничего кроме вреда не принесла народу, служением которому они любили кичиться. Люди, всю жизнь считавшие себя писателями, не удосужились подумать о духовной природе человека, для них человек остался не бо­лее чем, говоря словами Н. Гоголя, социальной скотиной.
И.Шереметьев долгие годы — более двадцати лет настойчиво и кропотливо писал один роман — "Ольгинский кордон". Вышедшая книга — только малая часть его эпопеи не только о трагедии^ :   -Ольгинского кордона, но о Кавказской войне вообще. Для нас он интересен и примечателен не собственно художественной ценностью его текстов, но направлением мысли, тем, что, видимо, и сам того не осознавая, явил своей судьбой путь освобожде­ния от идеологической неволи и путь этот оказался единственно возможным. "Освобождение" же путём новых революций, путем директивной отмены "коммунистической" идеологии и свирепого насаждения "демократической" — не есть избавление, а наоборот продлениеэтой неволи, правда, по-иному теперь названной... Откуда же ниспадёт, откуда придет бла­гополучие нашего государственного и народного бытия, благополучие частной жизни при таком мировоззренческом оснащении, при таком осмыслении, происходящего, когда все стороны народной жизни, всякое свершение и проявление духа вызывают не гордость народом и предками своими, а воспринимается не иначе, как некое досадное недоразумение. Поразительно то, с каким единодушием дореволюционные историки признавали за героями Ольгинского кордона проявление человеческого духа, с такой же настойчивостью авторы нашего времени в подвиге их увидели лишь некое недоразумение...
Даже в книге А. Федорченко "Лукьяненко" ("Краснодарское книжное издательство", 1990) о знаменитом селекционере причины трагедии в пересказе од­ного из персонажей увидены в пьянке и недомыслии.  "На именины жинки того Тиховского-полковника собрались, говорят, почти все офицеры и казаков много с других кордонов. Человек с двести. За Кубанью пронюхали о таком деле от своих же, от кунаков, от кого ж ещё? Ждут. Когда казаки развеселились путём, переправились через Кубань и набросились на крепость. Да взять её не так-то просто было. Наши стали отбиваться. Пушка им здорово помогла. И тут горцы, говорят, пошли на хитрость. Сделали вид, что отступают, а Тиховский, как сильно пьяный, приказал открыть ворота и выкатить пушку. Стали палить вдогонку. А горцы возьми да и поверни внезапно назад... Отрезали пушку от ворот. Вот тогда и порубили всех казаков как капусту".
Примечательно, что никаких фактов для уничижения Тиховского и его сподвижников нет, как и нет никаких оснований для сомнения в их жертвенности и в совершённом ими подвиге. И все попытки принизить героев строятся на известных психо-идеологических представлениях: если полковник, то обязательно "царский", если "царский", то уж точно — сатрап...
На всё это можно разве только привести слова Л.Толстого на чтение истории Соловьева: "Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий свершилась история России... Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство?".
Молчит над Кубанью среди полей каменный крест на могиле героев. Неизменен во времени их подвиг. И только люди, приходящие сюда в поколениях, восхищаются ими или уничижают их, в зависимости от того, во что они уверовали и как живут.
Так что же такое Ольгинский кордон — географическая точка на карте, укрепление некогда игравшее важное военное значение, место исторического события почти двухсотлетней давности?.. Если только географическая точка на карте, то уже столь незначительная, что и вообще трудноопределимая… Если только место исторического события, то почему мы к нему возвращаемся, словно от этого события, занявшего свое положенное место в истории, зависит и нечто в дне сегодняшнем... И на всём — не то что мистический отсвет, но какая-то многозначность и притягательность...
В этом смысле каждый из нас находится теперь неотступно на этом, уже незримом Ольгинском кордоне, принимая, говоря словами А. Блока, "сумрак неминучий иль ясность божьего лица"...
 
Мне немногое удалось узнать об И.А.Шереметьеве. Жил он в станице Васюринской. У него — два сына, с которыми он был, по всей видимости, в трудных отношениях. Дочь Елена умерла в молодости, оставив ­на его попечении внука. Последние дни свои он провёл в Усть-Лабинском доме ветеранов и инвалидов,  в стардоме... Там же в Усть-Лабинске был похоронен десять лет назад. Могила его значится под № 333.
Новые хозяева его хаты в станице Васюринской, как мне рассказали станичники, сдали аж шестьсот килограммов макулатуры, — архив историка и крае­веда, сдали как хлам, видно, мешающий им жить. Этих несчастных людей можно было разве только пожалеть в их невежестве, но как часто приходится встречатъся с подобным пренебрежением к тому, что надо хранить и приумножать. Как часто после ухода из жизни того или иного замечательного человека, на коих столь щедра Кубань, их наследие, итог многолетних трудов оказывается пущенным, что называется, по ветру. Разве у нас нет тех, коим по роду деятельности определено всё это отслеживать...
А по станице пошли рукописные книги Ивана Шереметьева в единственном экземпляре, с интересом читаемые станичниками и спустя десять лет после его смерти...
Осенью 1999 года я поехал-таки в станицу Васюринскую, туда, где Иван Агапьевич Шереметьев долгие годы создавал, как мог, свою эпопею о Кавказской войне "Ольгинский кордон". Педагог и краевед Александр Иванович Попов помог мне разыскать рукописи И.Шереметьева; рукописные фолианты, аккуратно переплетённые, хотя уже и обветшавшие от времени: "В далекий поход" — 1946 год, "Казачья слава — 1938—1942 год». Машинописный текст романа "Ольгинский кордон" в двух книгах объёмом почти девятьсот страниц. А еще две книги — хроника литературной жизни станичного автора за долгие годы. Ответы из редакций всевозможных газет, журналов, издательств, как понятно, почти все отрицательные, рецензии на его рукописи самых разных людей, в том числе и известных писателей, переписка, вырезки из газет его краеведческих публикаций...
Рукописные книги красочно оформлены — цветные титулы, заголовки, буквицы. Во всем этом сквозит какая-то наивность и даже откровенный провинциализм. Но я ловлю себя на мысли, что так книги оформляются не для издания, так испокон веку писались на Руси летописи... Он свой Ольгинский кордон, как видно по всему, отстоял честно и старательно. Каждый ли из нас с таким же прилежанием отстаивает свой, только ему предназначенный кордон, и каждый ли знает о том, что он вообще у него в душе есть?..
Да и сам я, приходя сюда, думая об этом укреплении, высказывая своё его понимание, тоже нахожусь в этой общей непрерывной поверке своего малого пути с тем единым для всех путём, составляющим нашу общую судьбу. И не знаю, почему этот родной пустынный ныне уголок на берегу Кубани так волнует и тревожит меня, словно в нем кроется нечто ещё более таинственное, пытающее своей неизведанностью и неизъяснимостью... 

С 1991 года на Ольгинском кордоне восстановлена старинная традиция поминания казаков-пограничников. Теперь ежегодно здесь собираются жители окрестных станиц на Тиховские Поминовения. В 1999 году при большом стечении народа, было объявлено, что на месте Ольгинского кордона, у могилы героев будет возведена часовня. На сооружение её люди тут же внесли свои первые пожертвования. Глядя на вдохновенные лица собравшихся, верилось, что так и будет, что отыщется старательный историк, найдёт в архивах имена всех павших, дабы сегодняшние кубанцы могли с гордостью указать на имена прадедов своих с честью и славой ис­полнивших свой человеческий долг.
По какому-то непреложному закону бытия, хотя и кажется, что в силу случайных обстоятельств, это знаменательное место на кубанской земле получило имя первокрестительницы Ольги, "начальницы веры в Русской земле".
И я нисколько не сомневаюсь в том, что если мы выйдем из нынешнего хаоса и невнятицы, если уцелеем в этой беспричинной, вновь устроенной, шкодливо скрываемой "демократической" революции, которая, как и всякая иная революция имеет неприглядный лик, здесь, на берегу быстрой Кубани, над её мутными водами, на глинистом, золотом берегу будет восстановлено укрепление, устроен историко-этнографический музей, как место поклонения героям, в память обо всех защитниках Ольгинского кордона.
Угрюмую, молчаливую степь разбудит колокольный звон часовни, звон, исцеляющий душу.


*В "Лермонтовской энциклопедии" (1981,1999 гг.) отмечает­ся, что Ольгинское самостоятельное укрепление кордонного уча­стка построено на базе крепости Благовещенской.

** Бахтин Николай Иванович (3/14) янв. 1796 г., Тула — 26 марть (7 апр.) 1869 г. СПб). Государственный деятель, действительна тайный советник, критик-литературовед. Сын поэта И.И. Бахтина

 

Перепечатывается с любезного разрешения автора по книге "На Ольгинском кордоне", М., 2000. Фотографии взяты оттуда же.



Находится в каталоге Апорт